Техногуманизм как ересь XXI века и Россия как ковчег: обзор статьи Василия Бровко

Журнал «Оттиск» (№ 3, 2026) опубликовал статью Василия Бровко, директора по особым поручениям Госкорпорации Ростех, «Перед новым апокалипсисом: Россия и будущее христианского единства». Это попытка свести в одну картину вещи, которые обычно обсуждают порознь: мировые долги, войны, рождаемость, миграцию, искусственный интеллект и богословие. Вывод автора жёсткий: нынешний кризис не очередной спад, а финал конструкции, которая собиралась почти пять столетий, и спор в её конце идёт уже о том, что считать человеком.

Ниже — основные тезисы статьи. Оценки и прогнозы в них принадлежат автору; взгляд редакции — в отдельном разделе в конце.

Коротко

• Диагноз. Пятисотлетний цикл финансового капитала исчерпан: долг растёт быстрее доходов, а деньги уходят в вычисления и ИИ, минуя промышленность и инфраструктуру.
• Следствие. Экономическое охлаждение оборачивается геополитическим разогревом, а христианская цивилизация встречает его ослабленной — демографически и культурно.
• Главный противник. Техногуманизм, новая квазирелигия владельцев технологий, в крайней форме — технофашизм.
• Ответ. Соборное действие христиан, сопоставимое по масштабу с Вселенскими соборами, и Россия как «ковчег» — большое обеспеченное ресурсами пространство, развёрнутое к Арктике и Тихому океану.

Закат большого цикла

Отправная точка — мир-система Валлерстайна, которая отсчитывается с XVI века и, по мнению автора, упёрлась в собственные пределы. Главный симптом — долг. Трансграничные банковские требования за полвека выросли более чем на 6700%, а госдолг превышает годовой объём производства. В логике Рэя Далио это поздняя фаза долгового цикла: система держится на рефинансировании и поддержке центробанков, а не на росте доходов.

Одновременно меняется адрес инвестиций. Капитал идёт в вычислительные мощности, ИИ, полупроводники и энергетику, а промышленность, инфраструктура и производство продовольствия остаются без денег: по оценке ОЭСР, которую приводит автор, инфраструктурный разрыв может достичь 18 трлн долларов к 2040 году. Опираясь на циклы Кондратьева, Бровко считает, что к низшей точке подошли сразу несколько ритмов: поколенческий, инвестиционный, технологический, деловой и социально-политический. Новая технологическая база уже есть, но отдачи, сравнимой с индустриальным ростом второй половины XX века, пока не даёт.

Карта передела

Внутреннее истощение системы, пишет автор, превращается во внешнюю борьбу за пространство и ресурсы. Индикатор — мировые военные расходы, достигшие в 2025 году 2,8 трлн долларов. Очаги перечислены по регионам:

• Европа: конфликт России и Украины как крупнейшее столкновение на континенте со времён Второй мировой и программа перевооружения на 800 млрд евро, в которой автор видит подготовку к большой войне с Россией.
• Балканы: албанский фактор, положение Боснии и Герцеговины, настроения в Хорватии и правительственный кризис в Сербии.
• Средняя Азия: соперничество Китая, Индии и США, нестабильность в Афганистане и турецкая стратегия вокруг Организации тюркских государств.
• Большой Ближний Восток: шиитский мир вокруг Ирана, суннитские державы, неоосманские амбиции Турции и израильский фактор.
• Африка: 25–30 лет войн и переделов с участием бывших метрополий и новых внешних игроков.
• Юго-Восточная Азия: потенциально самый разрушительный конфликт — США и Китая за Тайвань и Малаккский пролив.

Самый смелый прогноз этого раздела: Британия в ближайшие десятилетия может перейти в лагерь союзников Китая, потому что для Сити ось Лондон — Шанхай окажется выгоднее привычной связки с Нью-Йорком.

Резервация праздности и новые варвары

Дальше взгляд переходит с карты на само общество. Ибн Хальдун описывал смену поколений завоевателей, строителей и наследников, и вслед за ним автор спрашивает, не растратила ли христианская цивилизация свою асабию — внутреннюю спаянность, дающую способность к историческому действию.

Доказательства автор ищет в трёх областях. Первая — демография: рождаемость ниже уровня замещения в 2,1 ребёнка на женщину, смертность в России, Европе и США опережает рождаемость, а восточнославянские страны пострадали особенно сильно. Вторая — распад семьи и горизонтальных связей, предсказанный ещё Питиримом Сорокиным. Третья — «культурная демобилизация», то есть снижение готовности к долгому усилию: по данным ОЭСР, которые приводятся в статье, около 18% взрослых не имеют базовых навыков самостоятельного понимания сложного текста и суждения.

На этом фоне автор рассматривает миграцию. В движении уже около 304 млн человек, а к 2050 году потенциальных мигрантов может стать более 1,2 млрд; Россия, США и Европа стали главными точками притяжения. Но экономика для Бровко лишь верхний слой. Вопрос в том, сколько новых людей цивилизация способна включить в себя, не потеряв умения воспроизводить свои нормы, и хватит ли ей для этого уверенности в себе.

Возвращение богов

Когда институты слабеют, религия возвращается и снизу, как поиск утешения, и сверху, как язык мобилизации. Автор вспоминает Хантингтона и приводит примеры религиозной риторики в большой политике: «крестовый поход» Буша-младшего, османское наследие у Эрдогана, храм Рамы у Моди, Книгу Самуила у Нетаньяху.

Главная мысль здесь другая. С концом цикла на смену банкиру приходит владелец вычислительной инфраструктуры, ИИ, биоинженерии и данных, и новой власти нужна своя вера. Такой верой, по Бровко, становится техногуманизм: на словах забота, безопасность и эффективность, на деле новая дисциплина и отбор, определяющие доступ к благам.

От платформ к технофашизму

Автор выстраивает смену поколений капитала. «Отцы» — Рейган, Тэтчер, Фридман — утверждали дерегуляцию; «дети» — Шмидт, Эллисон, Тиль, Альтман — продвигают алгоритмическое управление. Противоречия здесь автор не видит: свободный рынок создал монополии, которым теперь нужен плотный контроль над потребителем и работником. Социальный скоринг, алгоритмический менеджмент, платформенная рента и цифровые валюты центробанков с программируемыми ограничениями описаны как смена технологического тела той же власти.

В самом техногуманизме выделены четыре линии:

1. Трансгуманизм (Бостром, Курцвейл, Мор): человек как проект, который можно и нужно улучшать.
2. Постгуманизм (Харауэй, Брайдотти, Вулф): человек без исключительного положения, в одной сети с животными, вещами и алгоритмами.
3. Антигуманизм (Мейясу, Брассье): человек как случайность в равнодушном космосе.
4. Технофашизм: логика контроля без исторической символики, перенесённая в цифровую среду.

Самым опасным автор считает четвёртый вариант и связывает его с кругом Питера Тиля, Алекса Карпа, Кёртиса Ярвина и Ника Лэнда. В статье обращено внимание на религиозный накал их языка — разговоры об Антихристе, манихейские образы, отсылки к Толкину — и на конечную цель: заменить государство корпорациями-городами и частными юрисдикциями. Линию фронта Бровко проводит между теми, кто видит в человеке образ Божий, и теми, для кого он лишь временный носитель для алгоритмов.

Два сценария: Америка и Китай

Будущее цифровой власти показано в двух версиях.

Американская опирается на работы Харари, Сасскинда, Паскуале и Зубофф: приватизация публичной сферы, размывание общего информационного поля, непрозрачные алгоритмы, расслоение по биометрическим и когнитивным данным, зависимость государства от частных платформ.

Китайская — не оруэлловский «Большой брат», а, как настаивает автор со ссылкой на синологов, кибернетическая система управления: легитимность через результат, предиктивное управление, обратная связь без смены режима, нормы, встроенные прямо в цифровую инфраструктуру. Контроль здесь соединён с комфортом.

Итог сравнения: в США публичная власть частично уходит к корпорациям, в Китае технологии концентрируют её в руках государства. Христианское понимание свободы, по логике статьи, плохо совместимо с обоими путями.

Новый собор

Ответом на этот вызов автор считает соборность — связь людей не через контракт или алгоритм, а через веру и традицию. Христиан в мире около 2,3 млрд, и перед техногуманизмом, для которого конфессиональные границы вторичны, католик, православный и протестант-традиционалист оказываются на одной стороне.

Отсюда самая необычная идея статьи. Вселенские соборы созывались, когда учения затрагивали основы веры, и последнего такого действия не было более 1200 лет. Бровко спрашивает, не поставила ли технологическая эпоха вопрос того же масштаба и не стал ли техногуманизм ересью XXI века. В расширенной версии текста сказано прямо: первые соборы решали вопрос о природе Христа, новому предстоит защитить представление о человеке, а споры о Filioque или календаре на этом фоне выглядят семейными разногласиями.

Ковчег: Россия, развёрнутая на север

Последняя часть обращена к России. Идейную опору автор находит в формуле Третьего Рима, в соборности славянофилов и прежде всего во «всемирной отзывчивости» Достоевского: способности принять чужой опыт, не растворяясь в нём. Спор Достоевского с «муравейником» автор прямо переносит на техногуманистическую эпоху.

Но проекту нужно и материальное основание. Образ ковчега означает большое устойчивое пространство, способное принять людей, капитал и производства. Для этого, считает автор, надо перестать смотреть на мир через Атлантику и видеть себя мостом между Западом и Китаем: взглянуть с Севера, откуда Арктическо-Тихоокеанская Россия выглядит центром, соседствующим через Берингов пролив с Северной Америкой.

Аргументы — в цифрах, которые приводит автор:

• Вода: около 4500 км³ возобновляемых ресурсов в год, более 8% мирового объёма, используется лишь 1,5%.
• Энергия: порядка 80 млрд баррелей нефти, 38 трлн м³ газа, 275 млрд тонн угля и 480 тыс. тонн урана.
• Земля: 118,8 млн га пашни, при этом граница земледелия с потеплением сдвигается на север.
• Итог: ресурсов, по оценке автора, хватит для жизни примерно миллиарда человек.

Ключевым инфраструктурным проектом названы 120-километровый тоннель через Берингов пролив, напрямую связывающий Россию и США в обход Европы и Атлантики, и коридор Юго-Восточная Азия — Россия — Северная Америка. Автор связывает этот замысел с предложением президента России.

В расширенной версии образ дополнен условиями: ковчег должен быть технологически развитым, а не архаичным, но и не может быть гостиницей, где у каждого свои правила. Там же автор пишет о войне России и Украины как о самоистреблении внутри одного цивилизационного мира и видит перспективу двух стран только в союзе. Завершается текст мыслью об общем ответе христиан технологической эпохе: «Если христиане не смогут дать общий ответ, этот ответ будет дан без них».

Взгляд редакции

Сильная сторона статьи — масштаб связи. Долги, рождаемость, миграция и цифровые платформы показаны как стороны одного процесса, а спор об ИИ переведён из плоскости рынка труда в вопрос о том, кто определяет пределы вмешательства в человека. Полезна и классификация течений: трансгуманизм, постгуманизм и «тёмное просвещение» в публичных дискуссиях часто смешивают.

Читать текст стоит как программный, а не как доказательный. В нём много прогнозов, данных без развёрнутого обоснования: переход Британии к Китаю, «миллиард» жителей России, эффект тоннеля. Есть и напряжение, которое автор снимает лишь отчасти: мигранты описаны как испытание для ослабшей цивилизации, но России, которую затронул тот же кризис, предлагается принять сотни миллионов новых людей. Демографический спад, описанный в самой статье, делает этот вопрос главным для всего проекта: кто будет строить ковчег и кто в нём будет ядром. Наконец, идея единого христианского фронта пока опирается на желаемое больше, чем на существующие механизмы: конкретного пути к общецерковному действию статья не предлагает.

Тем не менее как документ текст показателен. Он показывает, на каком языке будущее технологий может обсуждаться в российской управленческой среде: не языком регулирования и конкуренции, а языком цивилизационного выбора и религиозного конфликта.

Источник: Бровко В. Ю. Перед новым апокалипсисом: Россия и будущее христианского единства // Оттиск. 2026. № 3. DOI: 10.67139/3033-8301.2026.3.3.004. Журнальная версия; расширенная версия.